Весёлая мудрость Татьяны Мавриной

Фантастические звери и «несоветские» пейзажи, незатейливые старинные города и ироничные портреты — единственная русская художница, получившая международную премию Андерсена, Татьяна Алексеевна Маврина.

Татьяну Алексеевну Маврину считают знатоком и любителем национальной старины, древней русской архитектуры, народных промыслов. Это так, но с одной оговоркой она любит всё это в контексте живой жизни, а не в роли памятников. Памятники — слово, ассоциирующееся с чем-то, уже отыгравшим свою жизненную роль и хранимым на память, из почтения к прошлому. Маврина же, по её словам, рисует только то, что живёт, летает, бегает, красуется, глядит — хотя бы окошками. Художница видит старину и современность в ансамбле, как единый цветник, и в этом для неё главное очарование. У Мавриной очень острое чувство связи времён… Для неё неприемлемы насильственные разрывы прошлого и настоящего…

Художница не выделяет причудливые картинки в особый жанр или цикл. Они исполняются в том же стилевом ключе, основаны на том же видении мира, как и натурные пейзажи городов и сёл, лугов и рощ, как изображения людей — наших современников. Может быть, миссия Мавриной по отношению к русскому народному искусству в том и состоит, что она выпускает его на свободу — из музея на улицу, из минувших времён в сегодняшний день.

Татьяна Алексеевна, по её словам, была очарована городецкой росписью на донцах прялок, совсем другой техникой, совсем другим способом «крашения», дающим большой звук. Постепенно большой звук входит в её собственную живопись, превращая листы в самоцветы, в подобия маленьких витражей. Изменяется способ компоновки — появляется тяготение к сближению планов, к объединению их в одно узорное целое.

Тенденция сузить, сплести, сгрудить планы пейзажа идёт не в ущерб чувству пространства, но пространственные эмоции теперь выражаются иначе — не столько традиционными средствами линейной и воздушной перспективы, сколько направлением волевых линий, круто поднимающихся, ниспадающих, обрывающихся, волнистых. Они дают почувствовать подъём в гору, спуск, убегание вдаль, покачивание на холмах. Композиция узорно располагается на плоскости, но само соотношение цветовых масс и акцентирующих линий рассказывает о динамике пространства — об извилистости дорог, росте деревьев, полёте птицы, течении ручья. И о движении путника, следующего дальше и дальше, вбирающего взглядом, что встречается на пути. Не только общую панораму, а и всякие интересные подробности — характерные, колоритные, занятные, забавные, иногда фантастичные, где-то на грани сказочности. Свободное обращение с пространством позволяет выделить заинтересовавшую деталь, сделать её заметной, укрупнить или даже превратить в центр композиции. …Промелькнувшее и исчезнувшее, выходит на первый план, задавая тон остальному.

В 1960–1970-е годы, когда художественная манера Мавриной обогащается опытом народных примитивов, переработанных в её индивидуальном ключе, — тогда птицы с рельефов собора непринуждённо соседствуют с настоящими птицами, всадник городецких донец гарцует на площади современного Городца и фантастический Китоврас царит над Александровской слободой. Работы 1950-х годов занимают промежуточное положение, в них сохраняется что-то от прежней мягкой живописности и натуральности, но уже ищется необычный угол зрения, происходят сдвиги и сжатия пространства, разгорается цвет, появляется экспрессия деталей. Сказочные образы ещё не осмеливаются прямо вмешиваться в современный быт, но как бы притаились где-то поблизости, нечто от них чудится в стариках и старушках, сидящих на завалинке, и в гусях, и в конях, и, конечно, в расписных куполах.

При всей определённости индивидуального стиля листы Мавриной неистощимо разнообразны. Прежде всего звучный богатый цвет делает их такими живыми. Или любовь к жизни выражается цветом.

Чувство цвета дано Мавриной от природы. Не надо слишком преувеличивать роль народного искусства в формировании её колорита. Конечно, и городецкая живопись, и иконы, и лубки что-то ей подсказали, натолкнули на идею открытого цвета, на поиски большого звука. Но ни малейшего примитивизма в её цветовых построениях нет — они сложны и утончённы. Колористическая гармония труднее достигается при работе открытым цветом, чем в тональной живописи, многоцветность не должна превращаться в пестроту. Каждый лист Мавриной имеет свою сложно организованную гамму. В картине каждый цвет другой подпирает, на другом держится.

Законченные листы Мавриной можно смотреть каждый по отдельности, как самостоятельную картину. Но их настоящее значение осознаётся в совокупности это непрерывно изливающийся поток, сцепленные звенья.

За последние годы художница нашла поистине оригинальную форму — сюиту одного дня. Всего один день, проведённый в пути, вмещает десятки друг за другом следующих, но друг друга не повторяющих кадров. Следя за ними, мы чувствуем самоценность мгновения, готового смениться другим, — нет пустых минут. …В работе художника участвуют ассоциации, в чём-то родственные музыкальным. Недаром одну из своих однодневных сюит Маврина назвала Пасторальная — по аналогии с симфонией Бетховена. Ей удается подслушать музыку, разлитую в природе.

Она от души любуется всякими причудливыми фигурами так же, как восхитительно-наивными надписями на донцах прялок. Всё это для неё — юмористическая поэзия, разлитая в жизни, придающая жизни вкус; та, что проявляется в прибаутках и потешных песнях русского фольклора, восполняя собой поэзию лирическую.

Только человека, совсем лишённого юмора, причуды мавринских изображений, в том числе портретов, могут шокировать. Тот же, кто ищет в искусстве — во всяком искусстве — драму, конфликт, постановку глобальных проблем или ответов на проклятые вопросы, — тот, наверно, будет разочарован этого у Мавриной он не найдёт, даже и в том специфическом преломлении, которое живописи доступно.

…Шкала ценностей в искусстве особая, и мудрость искусства тоже особая, не такая, как у философов. Будем благодарны весёлой мудрости русской женщины — её оптимизму, вытекающему из жизнестойкости, из умения видеть красоту и ощущать связь времён.