«И я прижмусь щекою к Арарату»

Из блестящей плеяды лицеистов последним ушел из жизни выдающийся дипломат, последний канцлер Российской империи князь Горчаков, переживший своего великого однокашника почти на полвека. А из блестящей когорты поэтов-шестидесятников недавно последним ушел Евгений Евтушенко, завещавший похоронить его в России рядом с Пастернаком. Борису Леонидовичу нравилось слушать стихи молодого поэта в авторском исполнении, а как-то он ему сказал: «Никогда не пророчьте себе трагической участи и тогда проживете долгую счастливую жизнь».

Всё сбылось – Евтушенко прожил долгую жизнь, почти 85 лет, из которых 16 – в XXI веке. И этот век не стал для него чужим, хотя жил он в чужой стране, в далекой американской Оклахоме, где в университете города Талса знакомил студентов с русской литературой. Он был обласкан славой, любим женщинами.

В когорте знаменитых шестидесятников Евтушенко был, пожалуй, самым знаменитым. Он был знаком с братьями Кеннеди, Фиделем Кастро, Давидом Сикейросом, Марлен Дитрих, Мэрилин Монро. Его стихотворения читали для «заправки» перед своими триумфальными концертами TheBeatles. Он дважды номинировался на Нобелевскую премию, которую так и не получил.

Когда в прошлом году на ОРТ демонстрировался многосерийный фильм «Таинственная страсть», Евтушенко, припав к экрану, рыдал от счастья, узнавая свою первую жену Беллу Ахмадулину в блистательной Чулпан Хаматовой. А потом он рыдал от боли и обиды, когда устами той же экранной Беллы был уличен в трусости и нежелании защитить гонимого Пастернака.Кто знает, быть может, горечь того нанесенного ему оскорбления двигала его рукой, когда он писал свое завещание.

В литературном институте его однокурсником и другом был Паруйр Севак. И надо думать, не без влияния Севака он проникся интересом и любовью к армянской поэзии, называя ее «единением эмоций и мысли». Евтушенко принадлежат великолепные переводы ГеворгаЭмина, АмоСагияна,РазмикаДавояна, Ованнеса Шираза, Сильвы Капутикян, Маро Маркарян и, конечно же, Паруйра Севака.

Севак и Евтушенко дружили до того самого рокового дня, когда трагически оборвалась жизнь великого армянского поэта. Рассказывают, что во время одного из приездов Севака в Москву Евтушенко устроил роскошный пир в столичном ресторане. Заметив, что гость к яствам не прикасается, Евтушенко спросил о причине и услышал потрясший его ответ: «Знаешь, Женя, там в Армении люди голодают, я просто не могу есть за таким роскошным столом».

Кстати, однажды, правда, по иной причине, и сам Евтушенко отказался есть и даже сидеть за одним роскошным столом, причем в компании самого Сальвадора Дали. Это случилось, когда Дали предложил тост «за самого выдающегося сюрреалиста всех времен и народов» – Адольфа Гитлера. Возмущенный Евтушенко, разразившись гневной тирадой в адрес Дали, демонстративно покинул пиршество.

Мне посчастливилось общаться с Евтушенко совсем за другим столом уже в самой Армении, в самом центре Араратской долины, когда за его плечами возвышался столь восхищавший его Арарат. Священной горе и самой сокровенной мечте армян он посвятил вдохновенные строки:

«А если так, лишь бы хватило сил,

Пусть надорвусь, пускай хребет дробится,

Я Арарат на плечи бы взвалил

И перенес его через границу»

… На дворе была исполненная щедрости и многоцветья армянская осень, и,как тогда говорилось, «в рамках празднования 50-летия СССР» в Армению буквально хлынули знаменитости со всей страны. И среди них поэты – Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко. Окруженные восторженными толпами, они читали стихи, общались с молодежью, давали аншлаговые творческие вечера. А однажды их пригласил в гости первый секретарь Араратского райкома партии Степан Погосян, которому предстояло вскоре возглавить Госкомитет по телевидению и радиовещанию.

Это был удивительный день, забыть который невозможно. Евтушенко не отрывался от окна, а когда вдали показался Арарат, он повернулся и торжествующе, словно сам породил это чудо, выдохнул: «Вот!» Глаза его сияли.

Уже на подъезде к району нас встречали музыкой, а девушки в национальных костюмах поднесли на блюде лаваш, виноград, персики. Взяв в руки лаваш и развернув его, Евтушенко задумчиво сказал: «Такой хлеб мог придумать (он так и сказал – «придумать» – Л.П.) только гонимый народ, народ, обреченный на скитание. Взгляните, сколько у него достоинств – хранится долго, легко складывается, может быть едой, скатертью и тарелкой одновременно, и, главное, как божественно вкусен!»

А подняв вверх янтарную кисть винограда, сквозь тонкую кожицу которого просвечивало яркое сентябрьское солнце, заметил, что будущее вино родится в своем собственном хрустальном бокале.

Помню, с каким интересом поэты общались со Степаном Карповичем, который рассказывал им много интересного об Армении, о возглавляемом им районе, о Хор Вирапе, где был заточен Григорий Просветитель и куда он обещал непременно свозить гостей.

Под вечер, когда переполненные впечатлениями гости уже собирались уезжать, кто-то из них, возможно, и Евтушенко, прервав нить разговора, воскликнул: «Скорей, смотрите туда, наконец, я понял тайну Сарьяна – где он черпает свои удивительные краски!» Заходящее осеннее солнце бросало причудливые тени на цветущую долину и осеняющую ее священную гору. Всё вокруг было окрашено в изумительные цвета – пурпурный, золотой, бирюзовый , лиловый. Очарованные этой внезапно открывшейся нам красотой, мы долго стояли завороженные, не в силах оторвать от нее глаз…

Прошли годы. В Тбилиси мне довелось быть на творческом вечере Беллы Ахмадулиной. Уже завершая чтение своих стихов, она вдруг сказала: «На прощание прочту вам еще одно». Это был «Сон», в котором ей с опережением более чем в полвека приснилась смерть Евтушенко.