"Голоса из архива"-18: Дмитрий Набоков и Ирина Селезнева

Подпишитесь на нашу рассылку ”Контекст”: она поможет вам разобраться в событиях.

В 18-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си Дмитрий Владимирович Набоков рассказывает о своих детских воспоминаниях, об отце. А актриса Ирина Селезнева - о том, как она играла в пьесах Чехова, переведенных на иврит.

, ниже можно прочитать расшифровку беседможно найти по этой ссылке

В этом выпуске, который представляет легендарный ведущий Русской службы Би-би-си Сева Новгородцев:

• Через десять лет после смерти Владимира Набокова, в январе 1987 года, впервые был издана на английском его повесть "Волшебник". Перевод готовил сын Набокова Дмитрий Владимирович. По-русски книга была издана в России только в 1991 году. По случаю публикации перевода Дмитрий побывал в Лондоне и согласился на интервью с Русской службой Би-би-си. С ним беседовала Нина Ставиская. В интервью Нина спросила у Дмитрия Владимировича, что он помнит об отце, каковы его первые воспоминания о нем. Дмитрий также говорил о рукописи “Лаура и ее оригинал”, которая была издана только в 2009 году.

• Ирина Селезнева, русская и израильская актриса, была гостем "Севаоборота" 25 мая 2002 года. У Ирины в 1980-х годах в Ленинграде была успешная театральная карьера, сначала в БДТ, а затем в Малом драматическом театре под руководством Льва Додина. Российский зритель знает Селезневу по роли эксцентричной итальянки в фильме "Московские каникулы" 1995 года. Со сцены она ушла в 1990 году, когда эмигрировала в Израиль. Там, несмотря на все трудности, она смогла преодолеть культурные и языковые барьеры и стала ведущей актрисой в Камерном театре (Гершер) в Тель-Авиве. В программе Ирина рассказала о том, почему она эмигрировала в Израиль и как смогла добиться успеха на сцене, играя на иностранном языке.

Интервью Русской службе Би-би-си, 1987 год

Дмитрий Набоков: Я иначе на этот вопрос отвечу: первое воспоминание в смысле детском. Не могу ответить в смысле взрослом. В смысле детском, как он меня водил в Грюнвальд, когда мы были в Берлине. Мне было три года.

Он меня водил в Грюнвальд играть в песочке среди других детей, он меня на плечах возил на пляже в Ментоне, в Каннах, Фрежюс, Кап д'Антиб, как он для меня выдумывал стишки, рассказики, к сожалению, никогда не записанные. Как он постепенно меня учил спорту, потому что он был большим спортсменом, хорошим боксером, футболистом, теннисистом, лыжником, и спортивная сторона моей жизни зависит отчасти от его влияния.

По мере того, как я рос, он мне давал уроки частные русской грамматики, русской литературы. Только через много лет я понял, какая это честь. Никогда мне не запрещал и не приказывал что читать - что не читать, но советовал, и посоветовал даже, на какую тему написать мою "тезу" в Гарвардском университете в Соединенных штатах - "Влияние Шекспира на Пушкина".

Потом он мне постепенно позволял помогать в некотором смысле, читать гранки, читать манускрипты, и некоторые мои предложения принимал, и, конечно, переводить его вещи. Под его руководством, во всяком случае, он мне дал полное право менять все, что хотел. Это было все очень постепенно, но все на основе любви, дружбы, он никогда не жертвовал семейными отношениями ради своего искусства. Я так и не понял, как ему это удалось.

Я помню, как приходилось ему запираться в ванную комнату наших маленьких разных квартир, чтобы ребенок ему не мешал, когда иногда просто нужно его писать. Более взрослые воспоминания другие, когда незадолго до его смерти мы было около Гштада в Швейцарии летом. Я гулял с ним, как вы знаете, он был энтомологом, и даже ребенком я много с ним ходил. Здесь я с ним ходил уже взрослым ребеком.

Мы разговаривали, я спросил его: "Как ты подходишь к творчеству?" Редко у сына и отца бывают такие разговоры. И он мне очень откровенно ответил: "Может быть, на манер Шопенгауэра, все это существует как пленка, которую нужно просто проявить. И я проявляю ее".

И в тот же день он мне сказал, как он был рад, что он действительно достиг того, что хотел в жизни. Всегда можно больше достичь, еще писать, и он писал самую свою, может быть, оригинальную книгу, когда, к сожалению, заболел и умер. Но он был очень удовлетворен тем, что он совершил.

Нина Ставиская: Какую книгу вы имеете в виду?

Д.Н.: The Original of Laura. "Оригинал Лауры". Написано было, может быть, в окончательном виде, от трети до половины этой книги. Папа хотел, чтобы ее уничтожили, как всякую вещь незаконченную. Он искал всегда совершенства искусства и в искусстве и не хотел, чтобы существовали недоконченные кусочки, необработанные. Но тут уже все обработано, и большая часть книги уже в совершенно окончательном виде. И мы с мамой пока еще не посмели это сжечь, как он хотел бы, но не знаем, как быть: издавать или не издавать?

Н.С.:Когда вы впервые прочли Набокова, что вы прочли, и каково было ваше впечатление?

Д.Н.: Первое английское произведение, которое прочел, это, кажется, был роман Bend Sinister, который я прочел, когда я впервые лазил по горам в Колорадо. Мне было 14 лет. И даже с моим ограниченным опытом литературы я почувствовал, что, что-то совершенно специальное было, существовало в его стиле, это совершенно оригинальное в его мысли.

Даже тогда я чувствовал полное отсутствие клише и пошлости. Я чувствовал, что он пишет на многих уровнях, что на каждой странице ожидает изумительный сюрприз, и это все больше и больше развивалось по мере того, как я его читал. Я понимал все больше и больше, как он отличается от других писателей на всех языках.

И то, что я больше всего люблю в его писании как сын и как читатель - это колдовство его писания.

Н.С.:Последний вопрос: как вы думаете, сейчас в Советском Союзе действительно происходят странные вещи, так что, в общем, можно предположить, что Набокова бы пригласили приехать туда. Поехал ли бы он?

Д.Н.: Я думаю, что нет, потому что… Что можно сказать? Можно сказать, что ему было бы приятно посмотреть на природу. Может быть, взглянуть на то, что осталось от имения. Не потому, что когда-нибудь мы жалели о потерянном имуществе, а запах, воздух, зелень…

Это, конечно, правда. Но, с другой стороны, я думаю, как и мне ему грустно было бы видеть эту серую жизнь, без настоящей свободы, к которой уже четвертое поколение привыкло, просто ничего другого не знают. Где человек никогда не знает, может ли он свободно выразиться по любой теме.

Мне предлагали поехать и написать мои впечатления о России, и сравнить их с папиными воспоминаниями. И я хорошо об этом подумал и решил, что, во-первых, это дело для журналиста, во-вторых потому что присутствие пошлости, грубости и террора все еще существует в советской жизни, несмотря на теперешние признаки перемен, которые надеюсь, что не только временные.

Но главное, потому что я думаю, что все, что я нашел бы в той России, которую папа помнил, - это, может быть, какой-нибудь запах, цветок или бабочка.