Вот и устроился я штатным алтарником. на 10-м году служения.

А друзьям по ЖЖ, если интересно, что-то новое узнаете, обо мне ли или о некоторых других людях, с кем мне приходилось сталкиваться. Еще лет 20 назад скажи мне кто, что я буду священником, что я захочу им быть - я воспринял бы такого человека или за сумасшедшего, или за таинственного острослова, юмор которого мне не под силу понять. В 22 года, в разгар горбачевской перестройки и обучения в МГУ, у меня вдруг довольно резко и быстро поменялись интересы и приоритеты в жизни. Наука перестала интересовать совершенно. Зато попадались номера "Вестника РХД", которыми я зачитывался от корки до корки по нескольку раз, "Сын Человеческий" о. Александра Меня, Солженицын. Тогда же стали и наши толстые журналы догонять тамиздатовские, книги философские выпускаться. В общем, захватило меня это все так, что столько книг и статей, как тогда, в конце 80-х - начале 90-х, я наверное уже никогда не прочту. Ну и, конечно, в храм потянуло - для начала просто ради поиска корней, истоков, так сказать, национальных и культурных. Дальше - больше. Первые исповеди и причащения в 1990-м; потом вспомнил, что вообще-то смогу в храме наверняка применить свои музыкально-певческие способности: в детстве был звонкий голос, нотная грамота давалась очень неплохо, все рекомендовали поступать в музучилище после Гнесинской 7-летки, но я ни в какую не хотел тогда. К тому времени, летом 91-го, я окончил Университет, а один мой приятель устроился как раз чтецом-алтарником в открывшемся храме Всех Святых в Красном селе, куда молодежь стекалась к тогда уже набиравшей силу "поп-звезде", о. Артемию Владимирову. Ну решил и я туда походить - вроде, когда есть там кто-то из знакомых, уже легче психологически. Там хор пел негромко и достаточно просто - ну, думаю, надо решаться! Попросился на клирос.

Приняли после Пасхи 92-го, и стал еще чаще ходить на разные службы; певческий обиход освоил быстро и без проблем, за месяц. Параллельно пока еще работал на светской должности стажера-исследователя в НИИ Биоорганической Химии им. Шемякина (был как раз последний год, когда давали распределение после получения диплома). "Шемячил", как выразился мой двоюродный брат, тогда уже священник Алма-Атинской епархии (сейчас в кафедральном храме в Чимкенте, игумен), и в самом деле нельзя было подобрать более емкого и меткого слова, чтобы выразить и описать мое тогда в ИБХ времяпрепровождение. Первые мои богословско-публицистические эссе, опубликованные в "Независимой газете", в частности, были написаны именно там. Но до Кураева, Кротова и прочих мне было явно далеко, и чем дальше я воцерковлялся, тем все как-то труднее находились слова, да и все больше приходили сомнения, нужно ли это мне самому или кому-то еще. В 93-м мой шеф в ИБХ, человек очень мягкий, прекрасный сам по себе, дававший мне полную свободу и знавший уже о моих предпочтениях (я мог запросто пропустить рабочий день ради Двунадесятого или великого праздника), робко и осторожно предложил мне по окончании срока стажировки уволиться. На что я с радостью согласился, и тогда во Всехсвятском храме я был принят в штат оплачиваемых певчих, и даже мог вполне заменять регента. И в том же 93-м неожиданно для самого себя я просто заболел желанием стать священнослужителем. Ну если не священником, то хотя бы диаконом для начала. И тут как раз через отдельных прихожан и певчих храма Всех Святых узнаю об о. Георгие Брееве, настоятеле царицынского храма "Живоносный Источник". Очень уж мне хотелось найти пожилого духовника со стажем, а то и старца, который мог бы оценить мои возможности и годность в этом плане. После первой же исповеди у о. Георгия и знакомства с ним просто влюбился в него! Тут еще сыграло роль то, что я рос без отца, а тут тебе и отец по возрасту, на 30 лет старше тебя. Спасибо о. Георгию, - как ему пришлось впоследствии вытерпеть меня!

Быстро приобщился к жизни нового для меня прихода, и пел уже на два храма, почти каждый день. А уж когда о. Георгий поприветствовал мое желание и даже пообещал, что попробует узнать обо мне у вл. Арсения, то я был просто окрылен. И тут-то началось. Я чувствовал, что женитьба - не мой путь, не дано это мне; в монастырь тоже не тянуло, а о целибатах я был информирован весьма неплохо. Но в 94-м первый удар при собеседовании с Арсением: Святейший раньше 30 целибат не благословляет! Мне было тогда 27. Но я же знал уже случаи, того же Кураева хотя бы. Спрашиваю - Арсений отвечает: "А Кураев рукополагался в Румынии по особому благословению". Думаю, что-то здесь не так, начинаю спорить, убеждать. Арсений явно не ожидал от меня такой прыти! В конце концов все-таки решил допустить меня до Епархиального совета. В феврале 95-го меня вызвали, мне уже исполнилось 28: ну, подумаешь - два года плюс, два года минус! Вопросы разные задавали целый час, я легко отвечал на все, вплоть до тропаря Преполовению. "Да, молодой человек, знаний у вас достаточно, мы видим, но нет смирения" - примерно такой вывод прозвучал в конце собеседования. - "поэтому мы все-таки рекомендуем вам дождаться 30 лет, как вам было сказано с самого начала". Особенно резко, помню, ко мне обращался о. Дмитрий Смирнов: "Гордость соседствует с блудной страстью, вы знаете?" Арсений: "Апостол Петр тоже говорил: "все соблазнятся, но не я". Тут возражений не находилось, кроме следующего: но вы же в монахи постригаете и в 20 лет. О. протопресвитер Матфей Стаднюк, помню, как-то наоборот, по-доброму и сочувственно обращался ко мне.

Ну ладно, уйдя ни с чем, решил я тогда податься в Подмосковье. О. Константин Островский, Красногорский благочинный, чадо о. Георгия, готов был посодействовать. Но там выдвигались следующие условия: принимать сан через монашеский постриг, а потом на приход. Решил попробовать. Но предварительно еп. Григорий дает направление в Высоцкий монастырь для прохождения монашеского искуса - "на месяц", как было им сказано. Приезжаю. Наместник архим. Иосиф Балабанов с первого же взгляда меня не взлюбил. Терплю. Жду прошествия месяца. С братией, которая весьма терпела от о. Иосифа, установились довольно теплые отношения, практически со всеми; с наместником - стена. Пишу ему записку, полуисповедальную, полукритическую, с приведением цитаты из Евангелия: "Врачу, исцелися сам". Наместник просто обалдел, причем я умудрился после этого пробыть в этом монастыре еще 2 месяца! Но в конце концов он написал обо мне такой отвратительный отзыв, что в рукоположении и еп. Григорием мне было тоже отказано. Сейчас Иосиф - епископ Биробиджанский, а о ситуации в Высоцком монастыре я уже писал:http://pretre-philippe.livejournal.com/4882.html

Ну, дожался я кое-как 30 лет, то есть 1997 года. Что внутренне пришлось претерпеть все эти 3 года, невозможно передать словами. И бессонные ночи были, и рыдания, и внутренние буквально адские муки - я сам удивлялся на себя, но ничего не мог с собой поделать. Подал повторно прошение с рекомендацией Арсению. Вроде бы сначала забрезжил лучик просвета, но потом опять все повисло, уже без всяких объяснений. К тому времени я был уже знаком с еп. Иннокентием, а он с нашим настоятелем-духовником был в старой дружбе. В Царицыно Иннокентий прослужил целый год, когда был после Хабаровска первым замом Председателя ОВЦС, а прикреплен был для богослужений как раз к нашему храму. Осенью 96-го ему дают Читинскую епархию, и уезжая, он предлагал мне поезать туда и послужить три года. Тогда я еще надеялся, что что-то получится в Москве. Однако после нашумевшего скандала с о. Георгием Кочетковым молодого зелота, о. Михаила Дубовицкого, последнего, оказывается, направляют к нам, как раз на потенциально свободное штатное место священника! Тут уже я просто срываюсь с места, прощаюсь со всеми и еду в Читу. Рукополагаюсь практически сразу же - в октябре 97-го диаконом, в декабре иереем. Четыре года прослужил в далеком Забайкалье вместо предполагавшихся трех: Иннокентий после 2-х лет уезжает по новому назначению во Францию. Причем по договоренности с Иркутским Вадимом, временно управлявшим епархией до назначения нового, стал я клириком Иркутской епархии, с продолжением служения в Чите, чтобы довести до конца учебный год на Пастырских курсах, где я был преподавателем Литургики. По окончании учебного года летом 2000 я мог уехать на все четыре стороны. Но тут приезжает новорукоположенный архиерей - Евстафий. По сравнению с Иннокентием, часто резким в общении и взрывчатым, Евстафий казался таким благостным, спокойным, молитвенным, слегка пошучивал. Многие ему сначала поверили, обнанувшись, среди которых я был первый, по простодушию. Я вскоре сам отказался от членства в клире Иркутской епархии, подав прошение о почислении обратно в Читинскую. И это несмотря на то, что уже пал первой жертвой многими уважаемый и любимый прот. Игорь Арзуманов, лишенный сана. и ведущий диакон, и один из пономарей, ездивший с архиереем по приходам, были уже в расстройстве и смущении. У меня же дела пока шли неплохо, даже в гору: я был назначен настоятелем одного новооткрытого храма в Чите, построенного на скорую руку железнодорожниками. Образовалась прекрасная дружная община. Иннокентий звонит мне из Парижа летом 2001-го и спрашивает, желал ли бы я послужить на новом месте, в Париже (там как раз образовалась вакансия). Я еще не сразу согласился! Думал, зачем мне заграница и неизвестность, если так все уже неплохо складывается? Хотя то, что Евстафий никому не давал ни малейшего отдыха и никуда не отпускал, наводило на размышления - я к тому времени уже более 2-х лет вообще не был дома. В общем, первый раз в жизни я кинул в алтаре жребий с молитвой: Господи, что выпадет, так тому и быть! Выпало - соглашаться. И вовремя - уже с Евстафием начали натягиваться отношения, я ему говорил откровенно, что думаю, а он тогда еще терпел и не показывал виду.

В 2002 сразу после Нового года я прибыл в Москву и был принят стажером в ОВЦС в сектор о. Николая Балашова, по межправославным отношениям и загранучреждениям. Там познакомился поближе с ierdionisy , которого уже видел однажды в Чите, в творческой командировке по китайским вопросам. В Отделе себя никак не нашел, между эрудитами-интеллектуалами и специалистами высокого полета, как Сергей Говорун, непринужденно шпаривший по телефону по-гречески с каким-нибудь профессором Афинского университета, с одной стороны, и чисто канцелярскими исполнителями и умением владеть формально-официальным или поздравительным стилем, с другой. Зато подружился с о. Марком, сейчас еп. Егорьевским, и в отдельском Троицком храме в Хорошово мне было служить в самом деле очень хорошо!

Затем были три года во Франции. С Иннокентием там было гораздо сложнее общаться, чем в Чите. В Забайкалье он ко мне даже благоволил - я был единственным священником с богословским образованием, проповеди вроде неплохие получались; к заключенным регулярно ездил, огласительные беседы перед крещением взял на себя. А во Франции его взрывчатый и эмоциональный характер почти не находил отдушины и применения на ком-то еще: там другие отношения, волюнтаризм и понукания не поймут. Видимо, начал срываться поэтому на мне, причем не во время моей трехмесячной предварительной командировки в Париже с апрель по июль 2002, а уже после официального назначения Синода 18.07. Я пробовал терпеть сначала, потом стал давать твердый отпор и подчеркнуто дистанцироваться. Такие прохладно-отстраненные отношения у нас продолжались почти все оставшееся время, а летом 2004 я сам попросился обратно, поскольку со священниками стало немного полегче, да и семейные обстоятельства складывались так, что мне лучше было бы возвратиться домой. Тем не менее, расставались вполне дружелюбно и тепло - архиепископ наградил под конец наперсным крестом. Обещал посодействовать в моем устройстве в Москве - не знаю, просто так ли сказал или в самом деле что-то мог? Но когда в "Русской Мысли" вышла моя статья к 70-летию со дня рождения о. Александра Меня, 27.01.05, как раз перед самым моим отъездом, то уже в Москве я узнаю, что Преосвященный был вне себя от этой публикации - в гневе! Хорошо, что я ему на глаза тогда не попался - что бы было. Ну конечно - "политически неправильная" статья была, да тут еще проблемы с Русской Архиепископией КП, никак не желавшей идти на объединение, охлаждавшиеся отношения с арх. Гавриилом де Вильдером. Иннокентий заявил через кого-то, что отныне мне путь в Москву закрыт.

Ну, а я все же попробовал напомнить о себе Арсению. Сначала тот попросил у меня фото с автобиографией, потом уже при второй встрече напомнил: "А что же Вы тогда уехали, не спросив благословения Святейшего, в Читинскую епархию? Только тех, кто уезжал до 1989 года, мы рассматриваем прошения. Не знаю, как решит Святейший в вашем случае". В общем, отказ не заставил себя долго ждать. Все возвратилось на круги своя. Обратился к Ювеналию, отдал бумаги о. Александру Ганабе. Тот сразу заключил: "Вам надо ехать в Читинскую епархию и повторно просить открепления. Отказ будет в 99% случаев - митрополит член Синода, и ему не понравится, что решение Синода от 24.12.04 о возвращении в Читинскую епархию вами не выполнено." Так и случилось.С тех пор я в свободно-заштатном состоянии. Родной приход с о. Георгием меня поддержал, - служу, слава Тебе, Господи. Теперь уже совсем и не хочется ни в какой штат и ни в какую епархию входить. Правда, мне говорят некоторые - о. Георгий не вечен! Ну так я думаю, что и Святейший, и Арсений не вечны - да и все мы! Все течет, все изменяется. И иногда так неожиданно и быстро, как никому и на ум не приходит. В общем, je ne regrette rien, как поет Эдит Пиаф - сейчас, по крайней мере (тогда все повторялось в мягком варианте, все то, что было со мной в 1995-97 гг). Оглядываясь назад, удивляешься, как чудно промыслом Божьим все устраивалось, хотя в тот самый момент это не доходило. Сам о. Георгий мне все советовал - да ты съезди к Евстафию, смирись! Но после того, как тот стольким священникам жизнь попортил, да и мое имя запретил вообще упоминать в местной православной прессе, у меня вовсе не лежит сердце туда ехать за 5000 км и о чем-то его просить. Тем более что есть факс, телефон, мейл - если б кто захотел, в любом случае с ним связался бы из какого бы то ни было епархиального управления.В общем, вспоминается лагерный девиз: "не верь - не бойся - не проси".А еще Чацкий у Грибоедова: "Служить бы рад, прислуживаться тошно".Или: "Минуй нас пуще всех печалейИ барский гнев, и барская любовь"Тем более, что "Здесь барство дикое, без чувства, без закона" (Пушкин).