Добрый день Пикабушата. ⁠ ⁠

Бабушку помнишь, стояла трясясь?В вагоне метро, устало вздыхая,А ты ведь сидел. как подлая мразь.Поэтому ты. не пред воротами Рая!

10.8K постов 4K подписчик

Строгих правил нет. Просто старайтесь вести себя достойно. Нецензурная лексика в стихотворных произведениях не запрещена, но не должна становиться самоцелью.

Сообщество создается для представления собственных произведений, но не возбраняется выкладывать и стихи известных авторов.

Публикующие свои стихи авторы должны быть готовы ко всевозможной критике. В постах не допускаются ссылки на сторонние ресурсы.

Авторы, с тонкой душевной организацией, не желающие критики должны ставить #без критики. Критика в таких постах запрещена и будет караться баном.

Типа почти в размер.

Когда жар обожжет тебе стопы,

Вдруг неистовым красным огнем.

И как ты будут целые толпы

Кровь омоет им ноги ручьем.

Ты услышишь истошные крики,

И увидишь копыта, рога..

На тебя есть - досье и улики,

Не на час ты здесь, а навсегда.

Помнишь бабку, стояла трясясь?

В том вагоне, устало вздыхая,

Ты сидел. Будто подлая мразь.

Потому не стоишь ты у Рая!

Меня мучает вопрос. давно мучает. Неужели вы, многие из пишущих здесь "стихи", совсем не слышите, насколько коряво звучит написанное? Я понимаю, можно не знать, что такое стихотворный размер, но ведь какое-то чувство ритма должно быть, вы же не беретесь писать музыку при отсутствии музыкального слуха. У вас тут и дактиль и анапест и амфибрахий и дольник. А главное - зачем все это в одном месте и сразу?

Моя дочь пропала три года назад. А сегодня появилась на пороге моего дома (часть 4 из 6)⁠ ⁠

Главы: 1 • 2 • 3

Потребовались недели, чтобы оправиться от шока после того, что случилось с Престоном Джарвисом, и начать хотя бы размышлять над тем, что делать дальше. Мы пытались поговорить с Сарой об этом случае, но казалось, что маленькая девочка, которую мы растили и любили, исчезла в ту ночь вместе с Престоном. В ее глазах больше не было ни радости, ни любви, ни надежды. Только пустота.

До нее невозможно было достучаться. Сколько бы мы ни спрашивали ее, что случилось с Престоном, ответ всегда был один, с минимальными вариациями: “Я заставила его уйти”. Она никогда не утверждала, что убила его, и я полагаю, это в любом случае неподходящее определение. Но говорила, что не сможет вернуть его обратно. Не знаю, верил ли я тогда, что она не может исправить произошедшее, – в тот момент для нее, казалось, не было ничего невозможного, – или скорее в то, что она не хочет ничего исправлять.

Не знаю, какой вариант пугал меня больше.

Сара еще больше изолировалась. Раньше мы с Ханной всегда могли пообщаться с ней, уговорить вместе выйти в магазин, но теперь она не появлялась даже на ужин. Не показывалась целыми днями. Мы могли догадываться, что с ней все в порядке, только по топоту шагов в ее комнате и опустевшим наутро тарелкам у двери спальни. Однажды я засиделся допоздна, чтобы увидеть дочь хотя бы забирающей поднос с ужином, оставленный у двери, но заснул около 3 часов ночи. А когда проснулся, еда уже исчезла.

И каждую ночь та сцена снова и снова прокручивалась у меня в голове. Стоило закрыть глаза, как я снова видел силуэты детей, мелькающие между деревьев, снова чувствовал, как сердце рвется из груди, снова слышал последний испуганный крик мальчика, который будет стерт с лица земли через пару секунд. Я ненавидел засранца. Нет смысла это отрицать, учитывая, сколько боли он причинил моей семье. Но я никогда не пожелал бы никому его участи. Я даже пытался убедить себя, что это все к лучшему: Престон мог вырасти серийным убийцей или вроде того, – но в глубине души понимал, что это не так. Сара пробуждала в людях самое худшее. Престон был ужасным ребенком, но поступал бы он так же, не живи его семья по соседству с нами? Был бы он таким чудовищем, если бы Сара не влияла на него?

Я никогда не узнаю ответ, но именно эти вопросы не давали мне спать по ночам. И так продолжалось до тех пор, пока шок не ослаб, и не пришло время задуматься над другим. Над тем, о чем я слишком боялся думать. Сара сделала такое впервые? И повторит ли она что-либо подобное снова?

Однажды в предрассветный час, когда мир затих, мне в голову прокралась мысль: изначально Сару мучили трое мальчишек. Двое из них якобы уехали, но я не видел проезжающих по улице грузовиков с вещами. Мы располагали только словами любопытных, скучающих соседей.

Несколько дней я вынашивал эту мысль, прежде чем решился выяснить все сам. Если семьи Френсисов и Райанов действительно переехали, их дома окажутся пусты. А если нет…

Я подождал, пока Сара и Ханна уснут. Никто из них не должен был знать, пока я не приду к конкретным выводам. Как бы сильно я ни любил Ханну, у нее плохо получалось скрывать мысли от Сары. Возможно, не хватало концентрации. Я не винил ее за это, но приходилось быть осторожным.

Около трех я поднялся с кровати и обулся.

Фонари и полная луна освещали путь, окружая меня зловещим сиянием среди душной июльской ночи. Засунув руки в карманы, я побрел по тротуару. Ужасно хотелось побежать, как можно быстрее покончить с этим неприятным делом, но я понимал, что бегущий человек посреди ночи будет выглядеть крайне подозрительно для случайного зрителя.

Через пятнадцать минут я подошел к дому Остина Френсиса. Сухая земля с редкими клочками травы вместо газона, забор из металлической сетки, когда-то не позволявший ротвейлеру Медведю терроризировать город… Открыл калитку и подошел к окну. Мне было бы достаточно просто заглянуть внутрь, но шторы были задернуты.

Я обошел дом по периметру, прильнул к другому окну. Снова стена темноты. С тяжелым вздохом оттягивая до последнего необходимость вломиться в дом, я подергал ручку задней двери.

Она поддалась. Дверь открылась с тихим скрипом, от которого у меня душа ушла в пятки.

Внутри меня встретил едкий запах разлагающегося мяса. Я щелкнул выключателем, но свет не зажегся. Не удивительно. Подсвечивая путь фонариком, я начал обследовать дом.

Тарелки и миски все еще стояли на кухонном столе. Еда превратилась в коричневые сухие комки, покрытые плесенью. С любопытством я открыл холодильник и тут же захлопнул дверцу, отшатнувшись от гнилостного зловония.

В других комнатах царил беспорядок жилища: пустые бутылки, грязное белье, брошенные на полпути вещи… Признаки дома, в котором люди жили, а не дома, из которого переехали.

Чем ближе я подбирался к спальням, тем гуще и невыносимее становился запах разложения. В ужасе от того, что сейчас обнаружу, но понимая, что это единственный способ получить ответы, я вошел в первую комнату. Это была спальня мальчика, самого Остина. И снова меня окружили свидетельства того, что люди в этом доме и не думали собирать вещи: телевизор, Playstation, диски с видеоиграми, модели автомобилей – ни один мальчишка не бросил бы такое богатство. Но это меня уже не поразило.

Меня поразили черные брызги засохшей крови, ошметки плоти и костей, покрывающие стены по обе стороны от кровати, будто парень лег спать с животом, набитым взрывчаткой.

Едкая желчь обожгла мне горло первый раз с тех пор, как я вошел в этот дом.

Я закрыл за собой дверь детской, подумав, что надо бы стереть отпечатки перед уходом. Дальше по коридору была хозяйская спальня. Мистер и миссис Френсис покоились в собственной постели, с одной маленькой деталью: на месте их голов остались только полукругом разлетевшиеся брызги крови, костей и мозгов, окрасившие подушки, изголовье кровати и стену за ним.

Я увидел достаточно. Как в тумане выбрался из дома на задний двор, где меня тут же вырвало в разросшиеся шипастые розовые кусты.

Как давно семья Френсисов “переехала”? Определенно прошло уже больше года, даже около двух.

Я никак не мог перестать об этом думать, спускаясь по улице к дому Райанов. Все пытался вспомнить любые подробности того, как информация о переезде дошла до Ханны – именно от нее об этом узнал я. Она говорила, что ей рассказала Тэмми Хауэлл – соседка, мучившаяся от безделья и дни напролет проводящая у окна. Зачем Тэмми понадобилось лгать о Френсисах? Или она действительно была уверена, что они переехали? Так же, как отец Престона искренне считал, что у него никогда не было сына?

Дом Райанов снаружи выглядел чуть более ухоженным, чем предыдущий, но не намного. Газон сплошь зарос сорняками, одно из окон оказалось разбито, видимо, кто-то бросил с улицы камень. Я и здесь попытался заглянуть в окна, но снова и снова натыкался на стену тьмы. И после нескольких бесплодных попыток отправился попытать счастья у задней двери.

И она открылась без сопротивления. Снова.

Вонь, ударившая мне в нос, в этот раз была куда слабее, чем в доме Френсисов, но пугала не меньше. Я ожидал найти все те же признаки внезапно брошенного жилища, но, включив фонарик на телефоне, увидел лишь относительно чистый пустой дом.

Пыль покрывала большинство поверхностей, не было ни мебели, ни картин, никакого признака присутствия человека. Казалось, что оттуда и правда съехали.

Если бы не запах.

Я доверился обонянию. Вонь шла из-за двери одной из спален, и я открыл ее. И снова с трудом подавил желание выблевать внутренности. Едва сдерживая слезы, осветил комнату фонариком. На этот раз кровью была залита лишь половина комнаты. На кровати лежали останки Кенни Райана. Левая половина тела осталась совершенно целой, серая тонкая кожа обтягивала скелет. А правой половины просто не было. Будто парень упал боком в измельчитель мусора.

В отличие от остального дома, эта комната оказалась нетронутой. Никто и не пытался собирать вещи Кенни для переезда. Казалось, семья просто-напросто о нем забыла.

И от этой мысли у меня похолодели руки.

Они и правда забыли о нем. Он не исчез, как Престон, но для семьи просто никогда не существовал. Неужели Сара пыталась сделать то же самое и с Френсисами годом ранее? Невозможно было узнать наверняка – я бы даже и не подумал спрашивать о таком саму Сару, – но версия казалась вполне правдоподобной.

Еще несколько недель я собирался с мыслями, пока, наконец, не решился поделиться открытием с Ханной. Меня нервировала необходимость посвятить ее в проблему, – ей всегда было труднее скрывать что-либо от Сары, – но секрет грозил поглотить меня.

Начало учебного года было уже не за горами, и нас с Ханной полностью занимала мысль, разрешать или нет Саре возвращаться в школу. Мы были в ужасе от того, что она может сделать с другими детьми, особенно зная, что случилось с семьями Френсисов и Райанов, но все же хотели сохранить хоть какое-то подобие нормальной жизни для дочери. А еще, если быть до конца честными, нам очень нужна была передышка от постоянного ощущения опасности и беспокойства, окружающего Сару, и пропитавшего каждый уголок дома.

Так и не определившись, мы все же решили, что Саре будет полезно сходить хотя бы на ознакомительное занятие. Я должен был отправиться с ней и проконтролировать, чтобы все прошло хорошо: вдруг кто-то решит спросить у нее, как прошло лето, или найдется еще один хулиган, желающий разделить участь Престона Джарвиса.

Но никто к ней не подошел. Хотя и издевательств тоже не было. Учитывая все обстоятельства, я воспринял это как победу. Ханны уже не было к нашему возвращению, она оставила записку о том, что соседка попросила ее о помощи, и попросила не ждать к ужину.

Мне показалось странным такое поведение, но думать об этом было нельзя на случай, если Сара решит подслушать меня из спальни. Она молча направилась к себе, как только мы вошли в дверь.

Тем же вечером Ханна написала мне смс с вопросом, спит ли Сара. Я подтвердил, и мгновение спустя моя жена зашла домой с покрасневшим лицом и опухшими глазами.

– Я… – начала она, но слова утонули в рыданиях.

Я прижал ее к себе и держал, чувствуя, как рубашка пропитывается слезами, пока она не успокоилась настолько, что смогла говорить.

– Я так боюсь, – прошептала Ханна наконец.

– Боишься чего? – О, я чертовски хорошо знал, чего она боится. И разделял ее страх.

– Я нашла кое-что. – Ханна отстранилась от меня и нервно сглотнула, подыскивая слова. – Когда вы с Сарой ушли сегодня, я осмотрела ее спальню. Не хотела говорить тебе, я ведь сама ненавидела, когда родители рылись в моих вещах, но надеялась, что ничего не найду.

Она надолго замолчала.

– Так… что ты нашла?

Она просто молча покачала головой, не в силах говорить, а затем достала телефон и протянула его мне.

На экране оказалось фото старой, покрытой пятнами обувной коробки. А внутри… коллекция хвостов самых разных животных. Некоторые были еще свежие, с мясом и сухожилиями, торчащими в месте, где крепились к телу, а другие уже сухие и ломкие. И вся эта куча покоилась в гнезде из десятков окровавленных ошейников и жетонов домашних животных.

В шоке, все еще не веря, я поднял глаза.

– Это я нашла в ее шкафу. Листай.

Я смахнул влево и увидел фото открытой книги. Не сразу, но я все же узнал в ней дневник, подаренный Саре на Рождество одной из бабушек.

Внутри дневника были вклеены фотографии. И каждая из них перечеркнута большим крестом.

Вот на одной из них Престон Джарвис. На другой учительница естествознания Сары, которая просила перевести ее в другой класс, рядом девочка – мы видели ее прыгающей на костылях за пару недель до парада 4 июля. Все фото были вырезаны из школьного ежедневника.

Я снова смахнул влево. Еще одна страница, заполненная фотографиями. Еще раз. Еще фотографии. Дети, учителя из ежегодников, семейное фото Кенни Райана и Остина Френсиса, видимо, украденные из их домов, фотографии терапевтов, таинственным образом переставших отвечать на наши звонки.

Я смотрел на Ханну, чувствуя, как краска уходит с лица.

Мы не обменялись ни словом, да в этом и не было необходимости. Потому что в тот момент мы оба поняли, что наша дочь творила зло гораздо дольше, чем мы думали. И отлично держала это в секрете.

Много лет, пока мы думали, что достучались до нее, что научили сдерживать ее способности и отличать хорошее от плохого, Сара мучила, убивала и уничтожала десятки людей и домашних животных по всей округе.

Пока я был погружен в воспоминания о минувших годах, произошло кое-что, заставившее меня и Ханну нервничать еще больше, если это вообще возможно. И началось это с новостей о том, что произошло на стоянке грузовиков Red Trailer. Ниже я привожу статью, найденную сегодня утром в местной газете.

4 мая 2022 года.

Чуть больше трех недель прошло с тех пор, как Эстебан Гутьеррес прибыл на стоянку грузовиков Red Trailer, где работал поваром, и обнаружил девять трупов своих коллег, постояльцев и друзей, а власти все еще сбиты с толку.

Мистер Гутьеррес сообщил полиции, что прибыл в 5:45 утра, к началу своей смены, и увидел тело Эммы Фицджеральд у служебного входа. На лбу женщины он заметил травму, которая, по словам патологоанатома, была вызвана падением за секунду до смерти. На всех остальных телах обнаружены подобные травмы, хотя, согласно отчету патологоанатома, ни одна из них не могла привести к летальному исходу.

Как уже сообщалось ранее, предварительное расследование не выявило признаков насилия, борьбы или ограбления. Как и признаков утечки газа.

В настоящее время вскрытие тел погибших завершено. Власти сообщают, что смерти также не были вызваны травмами или инфекцией.

Полиция и представители медицины по-прежнему озадачены этим необычным случаем, но заверяют, что в настоящее время для общества никакой опасности нет.

Оставайтесь с нами, чтобы получить самую свежую информацию об этом запутанном деле.

Благодаря нововведению Пикабу вы можете поддержать проект, а мы все также продолжим сдерживать НЁХов, извлекая из реальности и запирая их в рассказах =)⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

«Мы с ней никогда не купим себе щенка.Не будем по парку, состарившись, мы бродить.Но я замираю, коснётся когда щекаЕё до моей груди.

Она часто шутит: ты – муж, а я, мол, жена.Надену фату, ну а ты разыщи букет…И прячет в блокноте заветные письменаИ фантики от конфет.

Берёт меня крепко за руку просто так.Когда переходим на красный или спешим.А в комнате вечный «лирический кавардак»И музыка для души.

Она улыбается детям и старикам.Ещё когда ловит тайком мой тревожный взгляд.А перед уходом целует меня слегка.Куда-нибудь.Наугад.

Она то и дело ерошит мой бедный чуб.И вывести может за крайне рекордный срок.Я мог бы, конечно, с ней быть и упрям и груб.Да только какой в том прок…

А по выходным мы болтаем наперебой.На что облака похожи?Куда плывут?Зачем возвращаются птицы сюда весной?И люди зачем живут.

Из всех тех бесед я терпеть не могу одну:Что где-то "тот самый" есть, где-то "её герой"…»

Он взял сигарету и подошёл к окну.

«За что она так со мной?»

* из старых тетрадей

Музыка ч.2⁠ ⁠

Подземный переход, ведущий к ближайшей автобусной остановке, всегда нагонял на меня густое и тягучее чувство тоски. И не пахучие лужи сомнительного происхождения, не граффити-ссылки на не менее сомнительные сайты, не подозрительные персоны, дежурящие у ларьков, что чудом выросли из сырых стен подземного перехода, не выбитые или перегоревшие лампы – ничего так не влияло на моё настроение, как эти музыканты. Грязные, с различными уродствами и дефектами развития, в старой, пропахшей потом одежде, они играли на гитарах, барабанах, баянах, один даже играл на саксофоне. Не было еще ни дня, чтобы я прошел через переход, минуя одного из них. Косоглазый бас-гитарист, безногий скрипач, однорукий ложкарь – да, кого там только не было. Я спрашивал знакомых, что это за уникальный переход и почему в него стягиваются подобного рода музыканты. Ответа никто не давал. Некоторые, не веря моим словам, проходили через этот переход. В первый и последний раз. Не было ещё желающих повторно окунуться в этот чудесный и безобразный мир человеческого страдания, воплощенный в весёлых – а играли они только такие – мелодиях.

Среди подземных артистов, каждый из которых достоин отдельного рассказа, мне запомнился больше всего белокожий мужчина. Кожа его была до того белая, что, казалось, он никогда не покидал перехода: скорее жил на каком-то другом подземном уровне, по сравнению с которым сам переход был поверхностью. О солнце он, видимо, слышал только смутные рассказы, которым не особо верил. Ростом ниже среднего, телосложения почти детского и, если бы не взрослое лицо, я бы сказал, что передо мной стоит подросток. В драном зелёном клетчатом халате, надетом поверх рубашки и штанов. Безумный образ довершали сандалы надетые на босу ногу. Играл он на инструменте, который невозможно назвать, по крайней мере я не нашел ничего подобного в интернете. Устройство, извлекающее заводные мотивы, чем-то отдалённо напоминало волынку – тот самый мешок с трубками, что надрывно визжит на похоронах американских полицейских. Но этот инструмент не визжал, а пел. Звуки ветра, срывающихся и бьющихся о камень капель, звуки эха – всё это звенело задорно, весело, даже как-то по-боевому. В этих звуках не было ничего от стройного призыва военных маршей, скорее что-то от азартной заварушки один на три с треском и хрустом костей и зубов. Я каждый раз невольно останавливался, прислушиваясь к звонким переливам какой-то весёлой схватки, несколько раз даже хотел кинуть исполнителю звонкую монету, но тот лишь задорно подмигивал, глядя, как я тщетно пытаюсь найти, куда бы пристроить латунный комплимент. Он не клал перед собой шляпу, коробку или футляр от неведомого инструмента, казалось, деньги ему вовсе не нужны и играет он ради собственного удовольствия. Не могу точно сказать была то каждый раз одна и та же мелодия или музыкант их чередовал, но стоило мне на минутку впустить в свой разум этот мотив и вынести его на воздух из сырого сумрака перехода, как мелодия терялась, однако оставляла внутри приятно-зудящее чувство какой-то щекотки, от которой мне хотелось пробежаться, отжаться от пола, поприседать, помахать руками в конце концов.

Мелодия пропадала, просто стиралась из памяти, точно никогда её там и не было. Будто бы я открыл в себе некий цикл превращения звука в энергию, что немедленно потреблялась телом на физическую деятельность. Однажды меня настолько переполнило это новое чувство, что я решил подтянуться прямо на поручне в автобусе. Я никогда не славился силой или характером, однако в тот день я довольно легко подтянулся и также легко послал недовольного моей выходкой пассажира куда подальше. Оба этих поступка мне нехарактерны и чужды. За второй мне после было стыдно: сам не знаю откуда взялась эта агрессивная уверенность. Первым же я остался потрясён и доволен.

Этот музыкант потом встречался мне ещё с десяток раз, каждый раз я вслушивался в его мелодию, после чего покидал переход, осознавая, как внутри работает двигатель доселе молчащий, никак себя не проявляющий, но содержащий столько энергии, что становилось страшно. За окружающих. Вырывающаяся из недр сила не имела ничего общего с созидательным началом, наоборот – я ощущал желание разрушать, рвать на куски, стирать в порошок. И если первое время огненный зуд внутри мышц проходил после спонтанных упражнений, как то: отжимания на полу в лифте, подтягивания на поручне в автобусе или приседания посреди совещания, то с каждым следующим разом усмирить незнакомый голод было всё труднее. Однажды я весь день промаялся на работе, не зная, как выплеснуть энергию, в итоге не нашел ничего лучше, чем побежать после работы до дома. Буквально. От двери офисного скворечника до двери бетонного муравейника я бежал без остановки. Даже светофоры были мне не помеха, я, кажется, видел не только летящие машины, но видел даже свое отражение в удивленных глазах водителей – так обострились в тот день мои чувства. После марш-броска я должен был рухнуть замертво на пороге квартиры, но ничего подобного. Я уснул после сотни отжиманий. Отжимался я, кстати, стоя только на руках.

Эти чудесные изменения коррелировали лишь с тем, встретился мне в то утро музыкант в халате или нет. Чаще всего в зеркало показывало мне унылого, заброшенного самим собой, безынициативного офисного трутня, корпоративного паразита, одушевлённый памятник бессмыслию. Но если в то утро мне повстречался музыкант в зелёном халате с этой неизвестной штукой в руках – в зеркале появлялся кто-то другой. Дерзкая улыбка, самодовольный резкий взгляд, плечи больше не свисают вперёд, жилы на руках набухают, видно, как на шее грозно пульсирует артерия. Это не я. Или я? Или… У меня нет никакого ответа. Но этот дикий – первобытный – я не задавал вопросов. Он всегда знал, что делать. Знал на каком-то другом уровне, домысленном, точно непреложные истины передались ему с молоком дикой матери, что руками забивала зверей, забредших по неосторожности в её пещеру.

Спустя какое-то время я понял, ради чего в моих мышцах, ради чего по моей крови разливалась эта необузданная энергия. Я до этого дошёл не разумом – разум до сих пор сторонится выводов, что получило тело на безмолвном чувственном уровне.

Не так давно, пожалуй, неделю тому назад, я зашёл после работы в придомовой магазинчик – из тех, название которых ты с удивлением обнаруживаешь над входом спустя примерно год покупок. Не припомню в чём была суть конфликта между продавцом и теми тремя мужчинами: в изменённом состоянии память смазывалась, точно я смотрел на все сквозь запотевшее стекло. Эти трое кричали на девушку, один потянул её то ли за волосы, то ли за воротник, то ли за фартук. Кажется, в следующий миг я переломил ему руку. Говорю, кажется, потому что отчётливо слышал хруст, но из-за широкой куртки не понял, появился ли на руке новый изгиб или нет. Затем на меня напали сразу двое, а уже миг спустя один из них лежал головой в холодильнике с мороженным, а второй собирал лицом бычки на асфальте у входа в магазин.

Такого удовольствия как в тот момент я ещё не ощущал. У меня был опыт употребления разных веществ, но все это как вспышка спички рядом с новогодним салютом. Я купил литр молока, йогурт, расплатился. Перешагнул через бедолагу у входа и направился домой. По телу струился приятный жар, больше не зудящий, наоборот – будто бы почесал труднодоступное место. В тот день не пришлось отжиматься, чтобы уснуть. Сон набросился стоило опустить голову на подушку и закрыть глаза.

Музыкант – проводник в мир первобытной злобы – мог пропасть на неделю, реже на две. С момента той драки в магазине прошло больше месяца, но я так его и не встретил. То ли первые эпизоды еще не вызвали зависимости, и она развилась после, то ли для проявления потребности в его музыке должно было пройти больше двух недель, то ли именно момент драки – причинения боли другому человеку – вызвал этот голод внутри. Вопросов много, ответ один. Но ответ в зелёном халате пропал.

Я ведь не пытался с ним заговорить. Ни разу. Даже когда понял, на что способна музыка, извлекаемая его инструментом. Так или иначе я продолжил жить, как привык, но каждый раз, заходя в переход, меня обволакивала волна трепетного ожидания. А вдруг сегодня?

В день его возвращения депрессия почти меня одолела. Музыкант открыл в моем теле пустоты, выскреб лакуны незатейливой мелодией, которую, кажется, и повторить-то нельзя. Заполонил созданную им же нишу животной злобой, а затем просто пропал. Я часами искал в интернете музыку хоть отдалённо похожую на ту, что я слышал в переходе. Но как же сложно найти то, чего не можешь вспомнить. Лишь несколько раз внутри раздувалось пламя, когда я натыкался на видео ритуалов первобытных племён, что еще обитают в глухих уголках. Но оно также быстро гасло, истачивалось об чётко выведенные формы, оставленные музыкой человека в зелёном халате.

В день его возвращения, я брёл, потупив взор, размышляя о том, что потерял нечто, что могло бы задать тон всей моей жизни, потерял нечто настолько полное и всеохватывающее по глубине возбуждаемых чувств, что теперь не знал, стоит ли волочить дальше жизнь, лишённую, кажется, единственно полноценного ощущения, дарующего осознание настоящего себя.

За сгустившимся мраком собственных мыслей я не сразу заметил, как стало биться сердце. Не сразу обратил внимание на набухшие вены на руках. Дыхание стало чаще, рот сам скривился в улыбке. Я спускался по переходу, но казалось, что я восхожу к каким-то чудесным высотам абсолютной свободы. Свернув за угол, я вновь увидел его. Всё в том же халате, в тех же старых сандалиях, с неизменным инструментом в руках. На этот раз я решил обратиться к нему, узнать, что же это за музыка, что за инструмент её извлекает, кто же он сам такой и куда пропадал?

Мне оставалось каких-то десять шагов, когда меня толкнул в плечо идущий навстречу прохожий – один из группы молодых людей. Все в спортивных костюмах, бритые налысо, у некоторых на шее виднелись татуировки с символами, запрещённых почти повсеместно движений и партий. Тот, что толкнул меня, выделялся алым подковообразным шрамом на левом виске. Бедолаге вскрывали череп, и вряд ли для того, чтобы прибавить ему немного мозгов.

Помню, как что-то крикнул ему, помню, как меня обступили со всех сторон. Помню, как инструмент музыканта буквально взвыл у меня за спиной. А затем случилось нечто, что я попытаюсь описать словами, но эти лексические кубики не смогут передать, что я испытал тогда в полной мере.

Никогда не танцевал, но мои движения в тот момент ничем, кроме танца, назвать нельзя. Я буквально скользил во всех плоскостях пространства, выбрасывая конечности то в одну, то в другую сторону. Ориентирами мне служили тупые рожи этих мордоворотов. Имея всего два глаза, я видел, кажется, на все триста шестьдесят градусов. Видел каждый их взмах, слышал каждый их вздох, чувствовал ветер от пролетающих мимо кулаков и ботинок, что ни разу меня не задели. Отметил также, что им стоило бы заточить ножи получше, когда лезвие одного из них скользнуло в каком-то сантиметре от глаза.

Минута, две, двадцать? Время в тот миг растянулось до целой жизни и сжалось до одного удара сердца. Когда последний противник улетел головой в холодную стену перехода, я услышал звук хлопков. Музыкант больше не играл, он закинул инструмент за спину, видимо, тот держался на каком-то ремне под халатом, отчего стал похож на горбуна. Он хлопал в ладоши, оценивающе кивал мне. Звук его хлопков множился в стенах перехода, дробился на другие звуки, чуть глуше, чуть быстрее. Только я сделал шаг навстречу к нему, как меня повалили на пол. Музыка пропала, а вместе с ней ушло и абсолютное внимание. Кто-то заломил мне руки за спину, что-то звонко брякнуло в тишине перехода. Меня перевернули на спину и оттащили к стене. Впереди стояли трое полицейских. Видимо кто-то из прохожих вызвал их, заметив драку в переходе. Когда они чуть расступились, я увидел восемь тел на полу, лежащих в одной братской луже крови. Почему-то мне показалось это смешным. Смех мой вторил хлопкам музыканта, что так и стоял в десяти шагах от меня, никем незамеченный, никому ненужный. Я смотрел на него и смеялся, а он хлопал и кивал.

В голове загудело. Прежняя рациональность стала пробиваться сквозь наплывшую пелену, а вместе с ней и осознание. Столько крови… Боже, сколько же там крови…

Я смеялся всё тише, всё тише хлопал музыкант. Я жмурился, моргал, снова жмурился, пытаясь скинуть бредовую пелену с глаз. Спастический вынужденный смех вырвался ещё несколько раз, и я, наконец, замолчал.

Пелена рассеялась. Холод обречённого впился мне в рёбра, когда я снова оглядел тела. Полицейские подняли меня за локти и поволокли прочь. Я в последний раз обернулся на музыканта. Тот шёл по переходу, припрыгивая и насвистывая свою мелодию. И чем дальше мы расходились, тем размытее был его образ. Последним прыжком он будто запрыгнул в облако редкого тумана, где растворился, оставив после себя лишь эхо мелодии, что в последний раз выбило сильный первобытный удар сердца.