"Свадьба Фигаро" В.А.Моцарта, Зальцбургский фестиваль, реж. Клаус Гут, запись 2006 года

Когда занавес открывается впервые, герои стоят, застыв в немой сцене, Херувим "оживляет" их, и дальше на протяжении всего спектакля воздействует на них как контактным, так и бесконтактным (с помощью подобия магических или гипнотических пассов) способами. Амур, затевающий игру, по всей вероятности, персонифицированный Эрос. Например, в первом акте он обнимает Фигаро, закрывает ему глаза ладонями. Похожее начало у третьего акта, только там Херувим вступает во взаимодействие с Графом, то с тем же результатом - герой оперы оказывается марионеткой в руках персонажа, введенного в спектакль режиссером. Вообще начало первого и третьего актов во многом "рифмуются", вплоть до того, что в первом - Фигаро, а в третьем - Граф подбирают на лестнице и выбрасывают за окно дохлую ворону. Аналогичным образом сопоставляются второй и четвертый акты - Графиня в начале второго и Барбарина в начале четвертого одинаково страдают, хотя Барбарина, юная девушка, заплаканная, с размазанной вокруг рта помадой, производит более сильное впечатление (как сказал бы современный поэт - "вся в слезах и в губной помаде перепачканное лицо") - естественно, отчасти это обусловлено драматургией либретто оперы. Только если первый и третий разыгрываются на лестничной клетке, то второй и четвертый - в замкнутом пространстве комнаты, правда, к финалу действие снова возвращается на лестницу (конфигурация которой по ходу трансформируется, превращая площадку в обрыв, а лестничный проем - в яму). Общая черта - отсутствие мебели и бутафории, но комната во втором и четвертом действии усыпана сухими листьями и цветами, символическое напоминание о былой любви. Необычное, вдвойне странное для установки на психологическую достоверность характеров, пластическое решение, чисто условное - сложная, изощренная, балетная (в исполнении оперных вокалистов, неплохо справляющихся с предложенными пируэтами) хореография, построенная на симметричных и синхронизированных движениях персонажей (хореограф - Рамзес Зигль).

Но самое любопытное и значимое - наряд Херувима (белый воротничок, короткие штанишки, носочки) в точности повторяет костюм Керубино. Собственно говоря, не только костюм, но и имя: Керубино-Херувим; другое дело, что вокальную партию Керубино исполняет, конечно, певица, Кристина Шефер, а Херувима танцует мальчик, Уле Кирш. Понятно, что именно на Керубино в спектакле вообще сосредоточено повышенное внимание. В первом акте он, получив повязку Графини, надевает ее себе на глаза, как фетиш, в эпизоде исполнения рондо "Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный" в русскоязычом варианте) Фигаро кинжалом разрезает Керубино руку, размазывает кровь по его лицу. а уже во втором Керубино получает первый сексуальный опыт на распластанном по полу меховом манто одновременно с Сюзанной и Розиной - сделано это, надо отдать должное, с большим вкусом, совсем не пошло, тонко, трогательно и на редкость убедительно даже по меркам драматического театра. Керубино - сексуально озабоченный подросток, и вполне естественно, что в спектакле, где бессознательное персонажей персонифицируется в его двойнике и становится зримым действующим лицом представления, Керубиноотводится особая роль. Но можно проследить, как благодаря этому обстоятельству стираются грани между тремя поколениями действующих лиц: самые младшие - Керубино и Барбарина, средние, основные - Граф, Графиня, Фигаро, Сюзанна, и старшие - доктор (он еще и больной, инвалид в кресле-каталке) с Марцелиной - оказываются связаны путами взаимного или невзаимного влечения: Марцелина-Фигаро (до того, как выясняется, что она - его родная мать), Граф-Сюзанна, Сюзанна-Керубино, Графиня-Керубино и т.д. (грани социальные, заложенные еще в литературном первоисточнике оперы и отчасти, в более умеренном варианте сохраненные либреттистом, в этой трактовке заведомо стерты).

А виновник всего - все тот же мальчик с крылышками, двойник Керубино - это он в финале второго акта рисует пальчиком схему (она выводится на задник с помощью видеопроекции), где стрелками обозначает предполагаемое - желательное? - направление эротических интересов того или иного действующего лица. Он же, этот Херувим, то и дело посыпает вокруг героев перьями (в какой-то момент огромное перо тоже воспроизводится через видеопроекцию), а одно перо, дабы Сюзанна в четвертом акте написала записку Графу, выдергивает из собственного крыла. Еще он катается на одноколесном цирковом велосипеде, вытворяет много чего другого - но это детали. А вот что важно - до поры, то есть почти до самого финала, сохраняется ощущение, что в спектакль заложены две взаимоисключающие постановочные концепции: психоаналитическая (которая реализуется через работу исполнителей главных партий) и условно-игровая (играющий мальчик с крылышками, балетная пластика), и они не то чтобы совсем уж невыносимо конфликтуют друг с другом, но, во всяком случае, создают ощущение избыточности режиссерских находок, причем эти две линии развиваются параллельно, практически не взаимодействия. И только в конце, когда в четвертом акте действие вновь перемещается на лестницу (а лестница, если уж на то пошло, расхожий образ из фрейдистской символики, обозначающий сексуальный акт), они довольно неожиданно, если не сказать, что шокирующим образом сплетаются. Крылатое создание, всю дорогу потешавшееся над персонажами оперы, постепенно, а к финалу и окончательно утрачивает над ними контроль. Воссоединившиеся пары перестают реагировать на его провокации, и более того, гонят Херувима от себя - все, за исключением его двойника Керубино. Херувим, потерявший контроль над ситуацией, выпрыгивает в окно - и в этот же момент Керубино, остающийся среди других персонажей, падает замертво.

У меня нет уверенности не только в том, что я правильно интерпретировал те или иные режиссерские решения, но даже в том, что я ничего из них не пропустил. Что определенно - так это нежелание выбрасывать спектакль из памяти. Довольно редкий эффект (подобное я испытывал по поводу мюнхенских "Трех сестер" Андреаса Кригенбурга, с кучей тряпья, огромными куклами и водопадом орехов из причудливой люстры) - в известной мере мучительный, но по большому счету скорее приятный.