Что-то стало холодать, пора хлопок собирать! История Старые фото

Из окна потянуло долгожданной прохладой. Приближается осень и где-то внутри меня просыпается беспокойство – хлопок! Осталось с давних времен и сидит крепко, не уходит. Вот и сегодня потянулась рука к фотоальбому, где сохранились фото хлопкового сезона 1964 года. Три последних года обучения в ТашМи мы ездили собирать хлопок в Голодную степь, в совхозы №5 и № 6. Они как раз отстроились и стали засевать большие площади. Даль несусветная, вереница поданных нам автобусов, ехала туда весь день. За Сырдарьей степь тянется до горизонта. Ни кустика, ни дерева, пыль, соль и жара. В совхозе распределяли по полевым станам – каждому курсу свой. В чистом поле стоял единственный на всех барак, разделенный канарами на женскую и мужскую половины.

Освещение керосиновым фонарем «Летучая мышь», он тоже единственный, поэтому передавался по-очереди: день — мальчикам, день – девочкам. У одних – свет, у других представление театра теней, экран – разделяющие нас канары. Чтобы больше поместилось в один барак, раскладушки не разрешали. Делились по 3 человека, на нары стелили два ватных одеяла, чтобы мягче, а двумя другими закрывались. В заморозки грели друг друга боками. Романтика! Удобства — в поле, умываться — в лотке, куда при дефолиации с самолетов неизбежно попадали пестициды и вызывали у «нежных» кожную аллергическую сыпь. Вода для питья и еды в зарытой в землю железной бочке, расходовалась скупо, — неизвестно, когда привезут еще.

Побудка в 6 утра, что само по себе для горожан сущая пытка, а для меня, совы, просто смерть. Уже от одного осознания, что мне пришлось встать так рано, настроение неизбежно падало. Утешались сгущенкой с хлебом и чаем, вскипяченным на очаге. Очаг – то немногое хорошее, что запомнилось из условий быта. Я любила погреться у живого огня и долго смотрела на магическую пляску пламени, слушая успокаивающее потрескивание дров. После короткого завтрака вели на поле. И что вы думаете мы пели? «Комсомольцы – добровольцы?». Не-е-ет! Мы народ мстительный, мы своих преподавателей мучили за высокие нормы и за ежедневные штабы по их выполнению. Растягиваясь длинной цепью, мы медленно тащились на поле уныло затягивая гнусавыми голосами : « Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный! Динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний! Динь-бом, динь-бом слышно там и тут! Нашего товарища на каторгу ведут!». Не все из преподавателей знали песню каторжан , особенно не прислушивались и только удивлялись, отчего так тоскливо поем.

Но когда расслышали, злились ужасно, но их было двое, а нас более сотни, за всеми не усмотришь. Правда, пели не все, но поющие перемещались по колонне, уходя от «преподов».

Если на первых курсах мы собирали чистый хлопок где-нибудь за Янги-Юлем, то в голодностепских совхозах чаще всего нас ставили на «подбор», то есть на поля после машинной уборки. За машиной оставались ощипки и много, поле от них белело. Подбор сухой, легкий, нужные кг собрать трудно, вата колючая, смешана с остатками коробочки и листьев. Но бывало везло и мы шли на неубранное поле. После подбора – одно удовольствие. Но я всё равно не могла собрать норму, уж очень низко мне надо было склоняться к кустам. Для машинной уборки хлопок не должен быть высоким. Уж как я ни приноравливалась! И копила хлопок на грядке, чтобы реже на хирман носить и время экономить, и сидя собирала, и «ехала» по грядке на мешке, нет, не удавалось даже в средние сборщики выйти. Быть бы мне руганной на штабе ежедневно, если б не помощь товарищей. Не даром, конечно. Почему-то кто хорошо учился, тот мало хлопка собирал, а кто много собирал, тому нужен был буксир в учебе. Вот таким буксиром я и соглашалась быть за подкинутый в мой фартук хлопок. Как ни длинен рабочий день в поле, как ни далек хирман, а вечер наступал ежедневно и молодость брала своё. После ужина силы возвращались и мы начинали прихорашиваться. Вот зачем, спрашивается? Электричества нет, значит нет и танцев под магнитофон, гитаристов тоже среди нас не было. Но были чемоданы, заменяющие ударные инструменты и на них отбивали «джаз». Ну, это еще больше нервировало бедных наших бригадиров-преподавателей! Несчастный Сабир Касымович пулей выскакивал из своей комнаты и, покраснев до предела, срывающимся голосом кричал: «Кончай заокеанский джаз. » В «темные» вечера, когда фонарь светил мальчикам, сидели на нарах, читать в темноте нельзя, в дурака играли, подсвечивая слабенькими фонариками на батарейках, песни пели. А в лунные, теплые вечера, если хотелось прогуляться перед сном, шли на дорогу. Серая лента асфальта разрезала бесконечные хлопковые поля и уходила далеко-далеко, туда, где на горизонте мигали электрические огоньки поселка. В совхоз путь был заказан. Но хотелось очень! Там цивилизация, настоящие дома, магазины, баня! Но нельзя, грозят исключить еще быстрее, чем за хроническое невыполнение нормы. Надо ждать банный день. Мыть возили не чаще одного раза в две недели. Ну это была роскошь – общая совхозная баня в этот день закрывалась для всех и полностью предоставлялась в наше распоряжение. Мылись, стирали, а потом с накрученным на голове полотенцем бродили по сельским магазинам. Собственно было их не больше трех. Продуктовый, хозмаг и универмаг. Не помню книжного, хотя всегда за книгами охотилась именно в районах. Другая радость – посылки и письма. Но меня, избалованную папенькину дочку, еще и отец навещал. Голодную степь он исходил за свою жизнь вдоль и поперек, мелиоратором был. Все его знали и в 5, и в 6-м совхозах, но мой «идейный», хоть и принципиально беспартийный папа, блата не признавал и даже совхозную машину не просил. Он приезжал на обычном рейсовом межгородском автобусе или поезде и пешком шел по полям с тяжеленным рюкзаком за плечами, спрашивая дорогу к нашему бараку у собирающих хлопок дехкан. Рюкзак был полон еды, чтобы хватило на всю нашу группу. Приносил по заказу, который мы отправляли по почте заранее. Я поздний ребенок, мне было 20, папе под 60. Как же мне стыдно теперь за тот рюкзак! И перед Сабиром Касымовичем стыдно, мы подвели его на 7 ноября, бедного чуть удар не хватил. А было так. Привезли нас на хлопок в середине сентября и обещали вывезти к праздникам. Но вдруг прошел слух, что остаемся до 5 декабря. А мы уже все праздничные дни распределили, куда и с кем на вечера пойдем, свидания назначили, какое может быть 5 декабря? Оставалось одно – бежать! Сговорились человек 25, если не больше, — полная бортовая машина. Тайно отправили мальчиков в совхоз, где они наняли этот борт за деньги, естественно. После отбоя, уже часов в 11 ночи, по-одному, выскальзывали из барака и в кромешной тьме, чтобы не выдать себя фонариками, через поля пробирались на шоссе. Там ждал грузовик с потушенными для конспирации фарами. Шофер предупредил, что когда милиция остановит, сказать, что мы из такой-то организации (не помню название, оно у него в путевке значилось). Проверяли раза три и отпускали благополучно дальше. Под утро мы уже в Янги-Юле были, а в 6 утра въехали в Ташкент. Моя подружка жила на Шота-Руставели и прямо около ее дома мы вышли. Ташкентские, как мы, по домам разошлись, а несколько областных отправились в ТашМи, в свое общежитие. Там их уже ждали. Побег наш обнаружился вскоре. Несколько лет спустя, я работала на кафедре вместе с Сабиром Касымовичем, которому так крупно «повезло» быть тогда нашим руководителем. Он и рассказал, как обнаружил пропажу студентов, как держась за сердце, бежал в ночи по шоссейке в поселок, в штаб, откуда и позвонили в Ташкент. Милейший Сабир Касымович Шерматов нас простил, светлая ему память! Уполномоченные ходили по домам, грозили отчислением, если срочно не вернемся на поле, родители имели бледный вид, но праздники мы провели в Ташкенте и уехали на поезде в совхоз только 10 ноября. Помню выездное заседание институтского парткома, допросы каждого – кто зачинщик? Крики первого секретаря парткома Капкаева : « Вы что себе позволяете? Хрущевская демократия кончилась. ». Осенью как раз этого года сняли Хрущева. Но лишив месячной стипендии и взяв слово, что «не повторится» и норму выполнять будем до конца сезона неукоснительно, нас простили. Было много выездов на хлопок, много историй, но этот побег так и запомнился самым неординарным случаем.

Примечание. В комментариях возможны только воспоминания. Нынешняя хлопковая кампания не обсуждается, все слова давно известны и здесь им не место, буду удалять. ЕС.